(no subject)
May. 30th, 2007 10:01 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
lenayНедавно Ротем снова занялась составлением семейной истории. Она попросила дедушку (моего папу) написать ей побольше о его жизни. Он уже писал ей, и неоднократно, о своих родителях, бабушках и дедушках, их жизни. Написал и в этот раз и, думаю, напишет еще.
Проблема же заключается в том, что Ротем очень трудно читать его письма: она, конечно, знает русские письменные буквы, но почерк пожилого человека ей разобрать трудно.
Поэтому (да и для большей сохранности) я решила записать эти письма в свой ЖЖ. Потом и Ротем, и другим детям будет легче читать их.
Семья, в которой я родился, тебе, по-моему, известна.
Это моя мама Ольга (Голда) Ильинична Паверман, папа - Иосиф Зиновьевич (Залманович) Слоним, я, твой дедушка Зиновий (Залман) Слоним. Не удивляйся, пожалуйста, такому двойному написанию имен - в Советском Союзе всё старались привести к единому русскоподобному. Так, например, один мой родственник, которого родители назвали Морка-Хаим, при поступлении в Красную Армию был записан Марком Харитоновичем. А фамилия у него была Шварцман. Возможно, ты не совсем это поймешь, но поверь, что это совсем не смешно.
Жизнь моя в раннем детстве текла без особых приключений, как мне говорили мама, бабушка и тети.
Но зимой 1940-1941 г со мной произошло первое в моей жизни приключение: я гулял во дворе нашего дома, бегал по снегу и не заметил, что открыт люк канализации, в который дворник сбрасывал снег. Как результат - я свалился в люк. Папа, который наблюдал за мной в окно, вылетел во двор и вытащил меня из люка: он повис вниз, а дворник держал его за ноги.
Это я знаю со слов мамы, которая страшно испугалась, увидев папу и меня, вывалявшихся в снегу и насквозь промокших.
А потом наступило лето - лето 1941 года.
Мне очень повезло, что меня не отвезли к родным моего папы в Оршу: этот город гитлеровцы заняли в июле 1941 года. Все мои родные в числе евреев, живших в Орше, погибли. Как погибли и родные, жившие в Киеве, Житомире, Вильнюсе и Гродно.
Но об этом, об этой ужасной катастрофе, тогда никто из моих родных не думал и не мог себе этот ужас представить.
И вот я поехал на дачу под Лугу с заводским детским садом. Наверное нам, детишкам из Ленинграда, хорошо было отдыхать в этой южной части ленинградской области. Но в августе 1941 года гитлеровские войска прорвали после долгих боев оборону наших войск: кадровых частей, ополченцев,курсантов военных училищ, и пошли на Лугу. Поверь мне: все эти бойцы, начиная от восемнадцатилетнего вчерашнего школьника и кончая шестидесятилетним мужчиной, сражались мужественно. Ведь они защищали свою Родину, свой дом.
Но пришлось отступать, а детей - эвакуировать. Моя мама рассказывала, что их, группу женщин, отправил завод вывезти нас. Они бы не сумели это сделать, если бы военные не освободили несколько товарных вагонов для нас, совсем еще несмышленышей. И нас, под огнем гитлеровской артиллерии и бомбами их самолетов сумели вывезти.
Я не знаю никого из тех бойцов, которые наверное погибли, но спасли нас. Не только я, но и многие ленингрдаские ребята и девочки обязаны им свое жизнью, и жизнью своих детей и внуков.
А потом началась блокада. По-моему, я вам об этом писал.
Воспоминаний у меня, как ты понимаешь, об этом периоде совсем немного. Я запомнил папину шинель, к которой прижался щекой; помню, как я просил:"Кушать?" Уже полное воспоминание у меня о переправе через Ладожское озеро, когда экипаж корабля поил нас горячим и сладким чаем. Уже потом я понял, что матросы и командиры отдали нам свой паек сахара: нам, холодным и голодным ребятишкам, и их мамам и бабишкам, не менее голодным, чем их детишки.
И уж совсем ясно я помню вагоны-теплушки, в которые мы входили по трапам. А перед этим нас кормили теплой и очень вкусной, а какая она иначе могла быть, кашей. И не было затемнения, звуков сирен и взрывов бомб.
Было начало эвакуации. Но о ней я напишу тебе позже.
Проблема же заключается в том, что Ротем очень трудно читать его письма: она, конечно, знает русские письменные буквы, но почерк пожилого человека ей разобрать трудно.
Поэтому (да и для большей сохранности) я решила записать эти письма в свой ЖЖ. Потом и Ротем, и другим детям будет легче читать их.
Семья, в которой я родился, тебе, по-моему, известна.
Это моя мама Ольга (Голда) Ильинична Паверман, папа - Иосиф Зиновьевич (Залманович) Слоним, я, твой дедушка Зиновий (Залман) Слоним. Не удивляйся, пожалуйста, такому двойному написанию имен - в Советском Союзе всё старались привести к единому русскоподобному. Так, например, один мой родственник, которого родители назвали Морка-Хаим, при поступлении в Красную Армию был записан Марком Харитоновичем. А фамилия у него была Шварцман. Возможно, ты не совсем это поймешь, но поверь, что это совсем не смешно.
Жизнь моя в раннем детстве текла без особых приключений, как мне говорили мама, бабушка и тети.
Но зимой 1940-1941 г со мной произошло первое в моей жизни приключение: я гулял во дворе нашего дома, бегал по снегу и не заметил, что открыт люк канализации, в который дворник сбрасывал снег. Как результат - я свалился в люк. Папа, который наблюдал за мной в окно, вылетел во двор и вытащил меня из люка: он повис вниз, а дворник держал его за ноги.
Это я знаю со слов мамы, которая страшно испугалась, увидев папу и меня, вывалявшихся в снегу и насквозь промокших.
А потом наступило лето - лето 1941 года.
Мне очень повезло, что меня не отвезли к родным моего папы в Оршу: этот город гитлеровцы заняли в июле 1941 года. Все мои родные в числе евреев, живших в Орше, погибли. Как погибли и родные, жившие в Киеве, Житомире, Вильнюсе и Гродно.
Но об этом, об этой ужасной катастрофе, тогда никто из моих родных не думал и не мог себе этот ужас представить.
И вот я поехал на дачу под Лугу с заводским детским садом. Наверное нам, детишкам из Ленинграда, хорошо было отдыхать в этой южной части ленинградской области. Но в августе 1941 года гитлеровские войска прорвали после долгих боев оборону наших войск: кадровых частей, ополченцев,курсантов военных училищ, и пошли на Лугу. Поверь мне: все эти бойцы, начиная от восемнадцатилетнего вчерашнего школьника и кончая шестидесятилетним мужчиной, сражались мужественно. Ведь они защищали свою Родину, свой дом.
Но пришлось отступать, а детей - эвакуировать. Моя мама рассказывала, что их, группу женщин, отправил завод вывезти нас. Они бы не сумели это сделать, если бы военные не освободили несколько товарных вагонов для нас, совсем еще несмышленышей. И нас, под огнем гитлеровской артиллерии и бомбами их самолетов сумели вывезти.
Я не знаю никого из тех бойцов, которые наверное погибли, но спасли нас. Не только я, но и многие ленингрдаские ребята и девочки обязаны им свое жизнью, и жизнью своих детей и внуков.
А потом началась блокада. По-моему, я вам об этом писал.
Воспоминаний у меня, как ты понимаешь, об этом периоде совсем немного. Я запомнил папину шинель, к которой прижался щекой; помню, как я просил:"Кушать?" Уже полное воспоминание у меня о переправе через Ладожское озеро, когда экипаж корабля поил нас горячим и сладким чаем. Уже потом я понял, что матросы и командиры отдали нам свой паек сахара: нам, холодным и голодным ребятишкам, и их мамам и бабишкам, не менее голодным, чем их детишки.
И уж совсем ясно я помню вагоны-теплушки, в которые мы входили по трапам. А перед этим нас кормили теплой и очень вкусной, а какая она иначе могла быть, кашей. И не было затемнения, звуков сирен и взрывов бомб.
Было начало эвакуации. Но о ней я напишу тебе позже.
